Георгий

Письмо

Sat, 17 Dec 2005 11:38:14 GMT

Здравствуй, дружище! Мы виделись последний раз лет восемь назад. Странно себе представить, насколько все тогда было по-другому, но мы с тобой не заметили бы разницы. Все то же, то же. Те же слова и мысли, но по другому поводу. Нам так нужно всю жизнь их говорить, и не важно, подходят они или нет. Нам так органически необходимо жалеть об ушедших днях: мы не умеем жить настоящим. Мы так неспособны без стыда сказать: «вот и все, что есть», хоть есть немало. Мы так падки с тобой оба на туземные побрякушки и маятники Фуко, на беззастенчивых попрошаек и книжных затворников в вытертых брюках. Мы так похожи, что не можем часто видеться, а линии нашей жизни так непохожи на нас.

Помнишь тогда, в необычайной квартире на Смоленке? Помнишь этот склад старых ковров и чайников, японских эротических статуэток, пыльных кривых чеканных ножен. Фолианты на неизвестных языках с дивными виньетками на заглавных буквах и затейливыми гравюрами, переложенными папиросной бумагой. Светильники в медной чешуе и рисовой бумаге, картинки тушью и темперой, фигурки из фаянса и клыков моржа. Все это можно купить, даже кресло, похожее на пасть животного, в котором сидела Анна. Оттуда ничего не хотелось забрать, и одновременно было такое чувство, что если не торопясь покопаться, то можно найти что-то очень стоящее.

Анна , худая и некрасивая, завернувшись в темно-красное пончо, рассказывала все подряд. Почему знаток никогда не купит совершенно новый ковер, какой сложный, исполненный аллегорий и подтекстов ритуал поклонов в корейских танцах, и почему почему казахских художников в Москве покупают лучше, чем украинских. Она даже не то что рассказывала, она просто сидела и говорила о работе. Она была не историк, не искусствовед, не библиофил, не эрудит. Но таково уж было действие всех этих бесчисленных предметов, что и она становилась интересной и непростой, и про нее, как про эту квуртиру, казалось, что если не суетясь вникнуть, то непременно отыщется что-то важное, значительное и незаурядное.

В ней, однако, не было ничего ненормального. Не было дурных предчувствий, странных снов, художественно-сбивчивых назывных предложений. Никакой ворожбы, чернокнижия, нервных ноздрей и пальцев, детской шеи с мрачным суданским амулетом и неподвижных темных глаз без зрачка. Из нее не получился бы и самый захудалый медиум: отсутствовал тот мистический нерв, та должная истеричность, та безудержная точечная искренность, когда веришь собственным галлюцинациям и готов отдать весь остаток жизни за час темного переполняющего восторга. Будь в ней хоть проблеск безумия, хоть намек на леденящие душу провалы в психике, с какой легкостью захлестнуло бы меня обаяние этих предметов, будоражащий запах любовных масел, от которого дрожь проползает по позвоночнику, мудрость неведомых букв и медальные профили рыцарей.

Но ничего этого не было. Маска бога Додо висела хоть и без ценника, но буднично и не на месте, а узарчатые малийские копья с плоскими метровыми наконечниками пылились в прихожей как сломанные удочки. Нас было человек пять, мы сидели на бисерных подушках и пили – нет, не матэ с цветами голубой мальвы, а водку «Старая Москва» из отменных «наркомовских» стаканов. После я ушел, а ты остался с Анной.

От чего так гадко было на душе? Как так получилось, что все, о чем говорили, забылось начисто, вытерлось из памяти, ни единой ловкой фразы в голове не застряло, а остались какие-то посылы, обозначения, то, с чего все должно бы только начаться? А я уже чувствовал потерю, и, конечно, чувствовал ее и ты.

А потом случилось нечто всем нам несвойственное, совсем не то, что должно бы, вереница дрянных случайностей! И не из-за событий даже, а из-за азрта. Азарт попутал, мужицкая жажда вещественного, исхудавший с девятнадцатого века комфортный мечтательный оазис. Слишком настойчиво разворачивались события, дразня переменчивостью. Лень отхлынула, и мы, задыхаясь от радости, переломали кости своим языческим божкам, растоптали изящно выведенных тушью единорогов с женскими ресницами и двинулись и разные стороны, растаскивая навсегда фрагменты нашего группового портрета.

Ты уехал в Силиконовую Долину и увез с собой Анну. Ты поселился в раю, где всегда лето, где жизнь неторопливая и пустая, как на даче и научился жарить барбекью на заднем дворе и приглашать на них соседей. Дела твои шли в гору, ты работал как каторжный, Анна совсем не скучала по дому, и когда ты возвращался, уставший и потерянный, она ни словом не бередила тебя давешнего. И через полгода уже ни одна реплика не напоминала о некстати висевшей маске бога Додо и неразгаданых витиеватых буквах. Ты обрел динамику, социальный отклик на свои действия, твой недюженный ум был разменян в работу и стяжал тебе конкретные награды. Все время, что ты себя помнишь, наградой за твою незаурядность были люди, друзья и женщины, которые тебя любили. Теперь ты понял, что бывает по-другому, и что в этом другом ты тоже на коне. Помнишь, у Гессе:

Не дороги нам дни, не жаль нам их нимало,

Чтоб то, чем дорожим, росло и созревало

Ты ничем не дорожил, ни деньгами, ни признанием людей, к которым не испытывал уважения, ни даже Анной, но дней на все это тебе было не жаль! Ты не сделался пошляком, ты по-прежнему мог бы одной единственной насмешкой вернуться в прошлое, или мог сразу же отличить хорошие стихи от поделки. Но насмешки твои вскорости заглохли, а хорошие стихи от плохих ты непременно бы отличил, если бы прочитал. Так много бесполезного тебе предстояло забыть!

А дальше? Что случилось за эти восемь лет? Было ли тебе больно терять то, что еще недавно ты полагал своей сутью, или больнее всего было тогда, когда я ушел, а ты остался? Потому ли они так быстро промелькнули, что были совершенно пустыми, или, наоборот, насыщенными сверх меры пестрым житейским материалом? Ты побывал во многих местах. Ты бывал в кабинетах размером с теннисный корт с окном во всю стену с гловокружительным видом на Гудзон. Ты, пролетая над колорадским каньоном, швырнул вниз апельсиновую корку, и она унеслась, весело кувыркаясь. Ты ловил руками перламутровых океанских рыбок. Ты был в пивных Кельна и в борделях Амстердама, и в грязнах и опасных поездах Марокко, и на гребне великой китайской стены. Ты где только не был за эти восемь лет.

А какую дивную, бесполезную жизнь мы могли бы прожить, если бы ты остался! Как обширно мы были готовы к созерцанию, и бедности, и праздности, и затхлости библиотек, и приставным местам в галерке, и плохой водке, и большим снегам. Какое множество разговором, бесцельных и неторопливых, мы бы вызвали к жизни, какой радости была бы исполнена эта сложная и нетрудная игра! Но ты уехал и увез с собой Анну, и у меня никого не осталось. Я так ценил жизнь внутреннюю, что постепенно, оставшись предоставлен сам себе, потерял способность жить внешней. Мой деятельный азарт быстро выдохся, я ходил по Москве и бубнил песни. Я выходил из метро в час ночи, смертельно голодный и счастливый, покупал у заснеженных стоячих столиков тарелку дымящих пельменей и «русский йогурт» - сто грамм водки в пластиковом стакане, а потом шел домой через снегопад, через хлопья размером с кулак и запах зимы, и смотрел, как ветром тянет оранжевай снег с фонаря.

А теперь... Знакомо ли тебе ощущение беспомощности? Когда, к примеру, идешь домой сильно и невесело пьяным. А кругом зима, снег лежит пористыми кусками, как плавленная пластмасса, кругом темень и холод, и ты точно знаешь, что придешь сейчас в пустую квартиру, с большим трудом стащишь куртку, рухнешь навзничь на кровать и заведешь какую-нибудь неуместно хорошу музыку. Просто потому, что ты когда-то эту музыку любил, слушал каждый день и не мог наслушаться. А теперь тебе ее вовсе не хочется, теперь она ушла от тебя, ты ей не нравишься. И мелодиям попроще тоже не нравишься. Не нравишься вообще, сам себе, расслабленный, опухший, и еще до всякого похмелья несчастный.

И все же, если бы ты приехал! Нам хватило бы наших накоплений на один длинный вечер. Мы бы забыли, что прошло столько лет, что из души ушла музыка, и пальцы послушно остановились, что нас уже, увы, не трогают истории о героях, а ничего взамен мы себе так и не нашли, что нас покинула решимость перерождаться через боль, поскольку появилась уверенность, что ничем больше мы с тобой не станем, а таких, как мы есть, мы себя не любим. А вместо этого мы бы сели на два табурета и проговорили до семи утра, и не заметили бы разницы, и не почувствовали времени, и все умершее ненадолго бы воскресло.

Картинка про дорогу

Thu, 13 Oct 2005 19:41:10 GMT

Поезд набрал ход. Москва за окном исчезла, понеслись деревья, в опущенное окно било загородным воздухом. Энергичная тетка в синей рубашке с погонами рассовывала наши билеты в тряпку с кожаными кармашками. Я почему-то вспомнил, что такая же штука была у меня в школе для ношения карточек с цифрами. Потом стали носить чай, и старушка напротив сказал, что у нее нет двух рублей, и что она не будет. Проводница ее угостила. Я следил за прогибами проводов от столба к столбу и теребил подстаканник. Люди о чем-то говорили вполголоса. Она молча сидела как на жердочке и болтала ногами.

У нее была способность ничего не делая усиливать впечтление от всего вокруг. Несколько реплик, выражение лица, ни с чем не связанные вопросы, короткие истории, почти анекдоты. Какой чужой она иногда казалась мне в Нью-Йорке, какой пластмассовой, бесплодно интеллегентной, неспособной на настоящую боль и настоящую ярость. Эмигрантские разговоры в духе «аршином общим не измерить» мне самому всегда казались напыщенными и неоправданно высокомерными, однако от нее я не мог слышать тех же оценок и комментариев. Я срывался в надсадную полемику, более красноречивую, чем содержательную, а она на беду так четко чувствовала эту разницу. Мы спорили часами, и после этих часов некоторое время не покидало чувство глупой и неотесанной неприязни.

Я вспомнил, какое саднящее отчуждение пролегло между нами, когда мы возвращались как-то из гостей. Собравшиеся были все до одного людьми чем-то замечательными. Это были физики, юные профессора, отмеченные соавторством с большими людьми; молодые миллионеры, хозяева юридических контор; знатоки античной истории и почитатели Бродского и Набокова; люди, без усилий заканчивающие музыкальные школы, подхватывающие языки и выигрывающие чемпионаты штата по шахматам; люди явно оданенные и незаурядные. Мне было с ними интересно и неприятно. Я не принял их всех и сразу, и проникся к ним каким-то плебейским недобрым презрением. За беззубость, за эмоциональную хилость, за расхваливание моих любимых книг и несовместимый с ними позорный душевный лад. И еще за то, что все они своим четким быстрым целенаправленным умом были безусловно умнее меня.

И по дороге я все это сумбурно и запальчиво высказал. Она спросила, как я могу презирать людей, которые во многих отношениях значительнее меня, которые любят то же, что и я, и который не сделали ничего плохого и недостойного, в особенности мне. Она отказывалась понимать, что значит «не настоящие» и злилась на мою тупость, а я злился на свою неспособность все толком объяснить и на то, что без этого она не понимает.

Теперь все волшебным образом поменялось. Споры сами собой стали реже, будто оба мы испытали странное облегчение, и чем дальше поезд уходил из Москвы, тем меньше становилось вообще слов. То есть слова говорились, но в них все больше скапливалось тишины, запаха листвы и костра, мелькающих изредка деревень и бабок, идущих в ту же сторону, что и поезд, но быстро отстающих и уносящихся спиной в сторону его зеленого хвоста, и дальше, со своими сумками, платками и сараями. И всего появилось в достатке такого российского, молчаливого, и тягучего, и надрывного, и неустроенного. И песочные глаза ее как будто стали темнее и глубже, и беспокойство, животное, беспричинное появилось в лице, когда заходили по нему мутные отсветы фонарей.

Вскоре, под мерный стук и покачивани темного вагона, она тревожно спала. Иногда ветки вырывались из глухой темноты и хлестали по окнам. Я подумал, что пока она вот так спит, я ни за что ее не оставлю. И еще я был уверен, что теперь она бы поняла все, что я когда-то не смог рассказать. Тоска и страх одиночества, нахлынувшие так внезапно, сделали ее беззащитной и близкой.

CV

Fri, 23 Sep 2005 20:30:45 GMT

У одного автора была такая идея. Написать подробно и прочувствованно свою биографию, постаравшись разбить ее на небольшие самостоятельные главки, этакий роман короткими перебежками, затем каждую главку предварить эпиграфом, который бы проникал в самый ее смысловой эпицентр, а затем недрогнувшей рукой эти главки выкинуть. И получится жизнь в афоризмах. Не в ущербных, поверхностных и неуправляемых, а в настоящих, выстраданных, каждый из которых можешь обстоятельно прокомментировать близкими и родными вещами. У меня, правда, мелькнула тут же мысль, что этакий мемуар я бы и в полном объеме прочитал: чего-то да стоит автор, который готов так уплотнить свой тескт

А еще я понял, продолжая размышлять над этой идеей, что написать свою биографию вряд ли смогу. Моя жизнь состоит из ярких объемных слепков, или цветных картинок, или запахов, укоренившихся и олицетворяющих целый этап, целый возраст. Например: огни дома напротив, мерцающие в морозном воздухе. Голова под шапкой мокрая, ботинки хрустят по ледяному крошеву, темень. Я набегался до того состояния, когда слюна меняет вкус, и теперь почти дошел домой. Мне лет двенадцать, самая лучшая книжка «Домби и сын», а самая умная – учебник химии старших классов. Помню это, как будто было вчера, до самой мизерной детали. Нет, не помню, во что одет, какие обои на кухне, какого цвета мой школьный портфель, но помню отчетливо и изнутри – себя там.

Только связать эти фрагменты между собой я не могу. Не умею рассказывать по порядку, не могу аккуратно, не отвлекаясь, живо изложить некоторую цепь событий, не перегружая отдельные звенья. Для этого необходимы детали и действие, а память моя так устроена, что под рукой нет ни того, ни другого. И не к чему сочинять эпиграфы.

Или вот еще, например. Давно, совсем давно, мне года три, Тбилиси, мы гуляем с дедом вдоль оврага за домом. За домом – это далеко, там другие люди и по-другому светит солнце. Дед щипцами швыряет в овраг камни, они летят вниз - невозможно глубоко. Непонятно, небо выше или овраг глубже. Буро-желтый, глинистый. А по телевизору перед этим показывали черно-белых змей. И вдруг у меня прямо под ногами обрывок тонкой бумажной веревки, такой перекрученной, белесой. Затрепетал на ветру как живой. Змея! Более глубокого ужаса не припомню - нутро оборвалось. Кругом ветер, запах сырой глины, а внизу тонкие детские ноги с перегибистыми коленями - мои. И земля совсем близко.

И все. Секундой позже ничего не помню, кристальная живость внезапно кончается, и начинается биография некоего мальчика, к которой я почти не имею отношения. Даты, населенные пункты, люди и события, замусоленные до полной потери запаха. И больше ничего.

Или подойти вот как: написать биографию другого человека. Не стараться сразу согреть и одушевить ее, а поступить просто и добросовестно. Порыться в старых письмах и тетрадях, обращая побольше внимания на даты и новости. По надписям на обороте фотографий понять, когда это было, и что сначала, а что потом, и что еще было тогда же. По старым записным книжкам вспомнить имена друзей. Припомнить один за другим все дни рождения и новогодья: где и с кем отмечал, и какая женщина была рядом, и лежал ли снег, и было ли празднично. Заново посмотреть на все свои большие поездки, виденные места и попутчиков, и куда и с каким чувством из них возвращался. Можно включить сюда же портретную галерею - люди, люди, важные и случайные, мужчины и женщины, симпатичные и гадкие, крупным планом, поверх календаря. «...Смеем уверить, что в нашем романе время расчислено по календарю». Приходящие на ум отступления, впечатления и картинки можно, взяв себя в руки, записывать отдельно, дабы они не рассасывали ткань повествования. Надо научиться на ранних этапах отличать их от собственно рассказа, иначе загогулины этих начинаний буду повсюду выпирать. А потом, когда каркас будет готов...

Я сяду на электричку и уеду за город. Будет холодное лето, студеные лужи, мокрая трава, бодрый воздух. Все затянуто бесцветной пеленой, водяная пыль оседает на волосах и одежде. В такую хмурую погоду люди стараются тише разговарить, и их тихие слова разносятся далеко и уныло. А большей частью они вообще молчат. Буду молчать и я. Я забьюсь в плетеное кресло посреди маленького заросшего участка, укутаюсь в дырявый плед, уставлюсь в мокрые ветки и мокрое небо, и почувствую себя старым. И отпущу на волю миллион крошечных червячков, которые ковыряют и тянут, и они уйдут в рыхлую землю. И серый день остановится, и я подумаю, как хотел бы в следующей жизни быть деревом или травой где-нибудь далеко в тайге, ближе к несоленым холодным морям. Весь век смотреть, как пузырятся под дождем лужи, слушать ветер и частые шлепки волн. И такую щемящую заброшенность в душу впустить, такое запустение, и оцепенение, и оторванность, что жить захочется заново. И весь вечер я буду читать бесконечный английский роман из сырой дачной книжки, и засну, слыша, как дождь бродит под окнами. А, проснувшись наутро, влезу в толстый свитер, заварю щедрую кружку кофе, запущу драйвер а-ля печатная машинка, и сяду писать мемуары. И наконец-то пойму, добрый я или злой, сильный или слабый, везучий – или прочий...

Без названия

Mon, 30 May 2005 19:50:01 GMT

Подвальное полутемное заведение, две маленькие комнаты, играют «Битлз». На крашенных стенах полки с керамическими плошками, непроглядными запыленными бутылками и сухими цветами. Прямо передо мной по-детски нарисована очень красивая девушка. Совершенно не помешала бы свечка или лампочка на столе, чтобы разглядывать пламя через тяжелый стакан Джека Дэниелса, но и без этого хорошо. Официант, польский парубок лет двадцати сбивчиво рассказывает, что хочет жениться на своей корейской сокурснице, но боится, что строгая католическая мама будет не в восторге и не даст благославения. Я почему-то отчетливо представил маму, и как она не даст. Вот сложит ниточкой сухие бесцветные губы и категорически не даст, твердо зная, что ему это не безразлично. Наверное, он нелохой парень, этот неравномерно краснощекий и кудрявый, как баран, сын строгой мамы. Он второй день на этой работе, неважно ориентируется в меню, путает напитки, от стеснения коряво жестикулирует и старается со всеми подружиться. На его счастье народу в 11 утра в субботу совсем мало. Что касается меня, то я много внимания не требую. Я мешаю виски с пивом, и подружиться со мной легче легкого.

Слева от меня аквариум литров на шестьсот, а в нем – ах, какие рыбы! Особенно одна, оранжевая в золотых чешуйках, с царственным полупрозрачным хвостом, похожим на тюлевые юбки. Косит недоуменно и очень женственно дефилирует мимо меня, медитативно перелистывая спинной плавник – вуалехвост? Что-то знакомое, лучезарное в теплых бликах, в этой изнутри светящейся рыбки, в доброй девушке напротив. Кажется даже, что по-летнему пахнет алкогольная чернота моего стакана. Так большую лодку прилив снимает с мели: качнуло, качнуло сильнее и, наконец, отпустило.

...Было лето. Я разучивал сразу несколько вещей, сидя за пианино в обширных полосатых шортах. Пот, кислый, рабочий, струился по голому хребту, выступал на шишковатых коленях, капал на пакет с локтей, заливал лицо. Иногда пальцы скользили по сырым клавишам, тогда я прерывался, и, чувствуя легкий озноб, вытирал платком их глянцевые пластинки. В то лето я чувствовал нечто такое, что не дает остановиться и дать остыть скользкому лицу, теплую быструю кровь в руках, хваткие нервы. Я азартно пытался схватить ускользающее, увертливое, близкое торжество. Казалось, неимоверной тяжести глыба после долгих усилий сдвинулась, наконец, и тихонько пошла, пошла, только бы не остановилась, не спугнуть, молча до скрипа напрягая нервы, достать, добраться до чего-то страшно ценного, там, на дне психики. Иногда на короткие секунды мне казалось, что музыка идет сама, что я ее не подталкиваю, а скорее не мешаю, как не мешаю ехать велосипеду или надуваться мыльному пузырю, - тогда я чувствовал всесилие.

Я почти не думал о ней все лето. А осенью, когда с нелегким сердцем бродил по парку, шуршал сухой как жесть листвой и, мыча на три голоса паработившие меня мелодии, думал то ли о ней, то ли о вовсе ни о чем, она вдруг появилась. Я сразу узнал ее голову цвета осенних листьев, – и теплая пыльная осень кончилась, рывком и навсегда. И на утро уже ненормальная четкость стояла в невыносимо прозрачном черно-белом воздухе, и воздух этот, если резко вдохнуть, колол предзимним холодом. Она стояла босяком на студеных плитках балкона, тонкая и легкая после бессонной ночи, и грелась о прозрачную кружку кофе, горячего и горького. Кружка казалась ледяной, но не таяла: зима. Так вот просто - плохо ей, и ничем не помочь, не согреться ей, сколько ни дыши на звенящие пальцы белесым туманом. Такие горестные уголки губ, горестная бесцветная лимонная косточка во рту, тоскливые собачие глаза, заискивающие, но не перед тобой. Эмигрантские.

Кудрявый Марек топчется, как медведь, которому не терпится бухнуться обратно на все четыре. У него кончился бурбон, и я вижу, что он расстроен больше меня. По счастью, есть черный ром, да, именно, пятьдесят Кэптан Блэкаи ноль-пять красного Мерфиса. Напротив угнездился немолодой человек в свитере. Сразу вернулась осень, холод, безвольная эта гулкая остеклянелость. У этого жизнь сложилась, ничего он с ней не сделает нового. Он уже не переживает по этому поводу, а когда-то переживал, наверняка переживал и рвался, и глаза имел столь же собачие – когда понял, что проиграл.

Такие же точно глаза я видел много лет назад в Нью-Йорке у одного таксиста. Я ехал в ночь и довольно далеко. Не успел я сесть, как он тут же по-русски спросил:

- У тебя счастливая рука?

- Да так, - я не знал.

- Вытащи пять штук, - попросил он, протягивая пакет с бумажными кусочками.

Я вытащил пять квадратных обрезков с цифрами и протянул ему. Он внимательно назвал их по одной, сложил худую стопочку пополам и убрал в карман.

- Завтра куплю эти номера. В лотерею. Выиграю денег и вернусь домой. – уверенный голос, смотрит умоляюще.

- А где дом?

Дом был в Ульяновске, где он всех знал, и все знали его, и был он на отличном счету. Там совсем не было преступности и не надо было говорить по-английски. Там были друзья, которые ради него готовы на все, и его отец, и сестра с племянником. Там не было ни этих ужасных бетонных коробок выше самого высокого дома в двадцать раз, ни ненормальных разноязыких разноцветных толп, ни скандальных пассажиров, которые хотят от него чего-то непонятного. Там он не жалкий, озирающийся, вынужденный вместо ответа виновато улыбаться, нет-нет, там все по-другому. Там, по-над Волгою, где ширь да воздух, там гудят пароходы, там самые красивые девушки и самые добрые старухи, и никогда не отцветает жасмин, и не молкнет птичье пение.

- Вернись без денег, - я уже знал, так хорошо знал, что к чему.

Совсем без денег нельзя, дорога стоит денег, на первое время там, квартира продана, без подарков явиться невозможно. Должен попасться рано или поздно пассажир легкая рука, он вытянет пять волшебных кусочков, из которых составится слово «Домой».

А вдруг произошло чудо, и он выиграл? Это было бы по крайней мере второе большое чудо в его жизни, ведь должен он был как-то из Ульяновска, не имея ни капли еврейской крови, ни языка, ни профессии, ни родственников, ни примитивной склонности к авантюрам попасть в Нью-Йорк. Когда-то давно, наверное, это тоже казалось желанным и отчаянно недостижимым. А все-таки? Приехал, упал грудью в родимую грязь и сделался счастлив? Или: приехал, упал, протрезвел, оглянулся на нищету и бездолье, на гнилые зубы матерящихся малолеток, на забытые богом улицы без асфальта, вспомнил молы и лимузины и в три года спился?

...Немолодой в свитере незаметно пересел ко мне и аккуратно журчал струйку бледного чая в белую чашку. На чашке был штрихами нарисован средневековый замок, дядька, впрочем, был вполне современный и некрасивый. (Очень обидно быть некрасивым. Эдаким небольшим, квадратным, без талии, невыразительным. Как легко представить! Как я там, внутри, некрасивый? Большая и привычная усталость, которая не дает свежо таращиться по сторонам, смеяться до липких слез, забываться в занятиях и вдохновенно врать женщинам. Каким контрастным душем смыть эту тяготу, расслабить злобные сгустки некрасивости? В какой цвет перекрасить эти волосы, не рыжие и не розовые? Отойди в сторонку.)

- Главное – вовремя подливать. Это как в костер дрова подкидывать: дольешь много – горячий, чужой чай будет, дольешь мало – кончится быстро. Чай в кружке должен все время быть свой, привычный, кружечный, иначе не вкусно и неуютно. Тот что из чайника – он по-первости другой, бездушный. Так жалко иногда, вовремя не дольешь – прямо слезы наворачиваются, и опять все с начала. Ну ты знаешь.

Я кивнул. Ром с пивом образует на секунду гладкие пузырьки, твердые, как шарики от подшипника. Я прокатил их по языку, и они растаяли.

- А ты чего киваешь? – лицо его неожиданно сделалось скверным, и олени на свитере дрянные и жидконогие. – Кивает он! Чая в кружке жалко? А жену с ребенком выгнать не жалко?!

К этому я не был готов. Причем тут он? И от кого я это уже слышал?

Какие саднящие горести сулит чужой чай! Проснуться ярким утром одному в съехавшей кровати и еще до того, как открыл глаза, понять, что день висит на волоске. День проснулся на острее неустойчивого равновесия, малейший ветерок, ненужный телефонный звонок, забредшая из недалека венозная мысль – и весь день разом окрасится в черный цвет, и ни за что не поймать уже нужный ракурс. Это длится совсем чуть-чуть, пока ты чего-то не вспомнил. По одному выплывают из сна островки реальности, тосуются, ищут место. Что? Что не дает жить? Вспомнил! Все шарики одновременно закатились в лунки. Беспорядочные стекляшки сложились единым махом в картинку. На картинке: девушка лет двадцати трех с рыжей неимоверно лохматой головой. Почти как та, что нарисована напротив. Даже гортань дернуло от большого глотка рома.

Человек с оленями молчал, явно заскучав. Выпалив эту дрянь, он, казалось, потерял ко мне всякий интерес. Он переплел ноги, уселся как на жердочке, склонил голову в бок, и хлебал свой чай, по виду пресный и теплый. Нескончаемый чайник был наполовину пуст, время оснановилось.

А за спиной его висела пожелтевшая, под старину, картинка старого парохода с трубой и гребными колесами – NATCHEZ. Тот самый NATCHEZ , который 4 июля 1870 года, будучи задержан на шесть часов коварным туманом у Дьявольского острова, проиграл гонку по Миссисипи не менее достойному и доблестному пароходу ROBERT E. LEE, который дошел из Нового Орлеана до Сент-Луиса за рекордное время: 3 дня, 18 часов и 30 минут. Седовласому генералу конфедератов, легенде армии юга, сыну героя войны за независимость, Роберту Эдварду Ли оставалось тогда жить не более четырех месяцев. А город Начес тогда уже 60 лет был гордой столицой штата Миссисипи, и существует до сих пор. Предыдущий рекорд, всего на два с половиной часа хуже, был поставлен именно этим великолепным пароходом. На палубе и на пристани махали фетровыми шляпами и палили в воздух, огромные гребные колеса звучно шлепали по воде, из труб валил черный дым и стелился в полуденном безветрии высоко над головами радостных и крепких людей. Они еще почти пионеры, Джеффы Питерсы и Томасы Сутпены, при оружии и честном слове; не Джорджи Бэббиты и не Томы Бьюкенены, а те, кто еще могли поставить в круг свои пестрые фургоны, заслышав горловые вопли каманчей. На нарисованных палубах угадывались они, славные, запыленные, в клечатых жилетах, в подтяжках и бакенбардах. Рисунок такого корабля мне подарил много лет назад человек по имени Джон Снигг.

Великая вещь - вынужденное безделие. Г-н Кропоткин писал об этом в своих мемуарах, утверждая, что русская интеллегенция зачастую образовывалась, т.е. начинала без спешки и со всей серьезностью читать толстые книги, только в тюрьмах. Народец с тех пор основательно измельчал, теперь и досуг выдается поскромнее, и делами заполняется пожиже, дроблеными и недорогими, а все равно, когда же? Так много вещей отвлекает, забалтывает, создает ложные цели и ложные воннигутовские каррассы, и если у меня их не отобрать, не отложить мой самолет на самый вечер, я никогда не просижу просто так, в одиночку, ничего не делая, три часа. Никогда не распробую так обстоятельно черный ром и красное пиво, не почувствую зазубрины стола и форму носа интересной старушки с рюмкой коньяка в лягушачьей лапке. Никогда не представлю себе потертую шерифскую звезду и запах вербены. И никогда не вспомню про Джона Снигга.

Он родился где-то на среднем западе, среди кукурузных полей Айдахо, в небольшом бесцветном городке, на какой-нибудь Гринфилд стрит. Был очень живой мальчик, и хотя несколько замкнутый, все же чертовски способный, и никто особенно не удивился, когда он из вдруг в девятнадцать лет поступил в Гарвард. В этом самом тенистом и пафосном месте в Америке, где восседает перед главным корпусом медный Джон Гарвард, выставив вперед отполированный ладонями ботинок, в университете, которому достало гонору отказался принять в дар библиотеку семьи Кеннеди, в этом святилище худосочных американских традиций долговязый Снигг совершенно не чувствовал себя скованным. Он занимался тем, чем хотел, и плевал на то, что не любил. Как-то раз он взял четыре семестровых курса и получил по ним A, B, C и D. Если бы взял пятый, по нему был бы F, смеялся он почти тридцать лет спустя.

Гарвард был блестящим началом. Гарвардский бакаллавр без труда поступил в Нью-Йоркский университет в докторантуру, по-прежнему занимался тем, что хотел, а хотел он вещей живых, не думал делать карьеру, не заботился о будущем, связался с физиками, защитил весьма прикладную диссертацию и по окончании как-то само собой вышло, что отправился преподавать математику в плохонький колледж в маленьком городке в Нью-Джерси. Там, без достойных коллег и студентов, стал заниматься любимым делом – в стол. Вскоре он женился на некрасивой, но милой полноватой художнице, которая в короткий срок родила ему троих детей и сделалась истеричкой.

А из города тем временем стихийно, как это бывает в америке, ушли белые люди. Белые и черные в маленьких городках вместе не живут, поэтому городки эти бывают черные и белые. Происходит все довольно быстро и по совершенно необъяснимым причинам. Вдруг в абсолютно белом городе покупает дом черная семья. Соседние дома слегка припадают в цене и вскоре туда въезжают черные родственники или знакомые. Начинается цепная реакция, белые, как правило, не выдерживают и в конце концов уходят совсем. Именно таким образом городок с глупым названием Ист Оранж за какие-то двадцать лет на глазах сделался черным. Ислючение составляли преподаватели колледжа на пожизненном найме. И можно было найти работу, продать дом и уехать, но ему было вобщем-то все равно.

А дети тем временем выросли и один за другим уехали. Уехали не в соседний Вест Оранж, и не в Джерси Сити, и даже не в Нью-Йорк. Дети разъехались по все стране, в Калифорнию, в Миссури, в Техас. Он остался один и сильно от этого страдал. И не то что с ними были плохие отношения или не было их вовсе, нет, они с женой иногда ездили в детям в гости, получали открытки к праздникам, исправно созванивались и систематически протирали фоторгафии на стенах. Но говорить было не о чем. Снигг был чудак, и жизнь его складывалась нелепо. Есть такой образ гениального ученого: не от мира сего, всклокоченная шевелюра, ноги в разных носках, поломанная дужка очков перебинтована липкой лентой. Снигг был именно таким - странным, неловким, добрым. Его сырой дом, его офис, его машина – все было завалено многлетним хламом, чеками из супермаркетов, книжками, огрызками карандашей и обломками старой мебели, массой предметов неизвестного назначения, а главное укутано, как покрывалом, серой, очень старой пылью. Ему было лет сорок пять, но от его байковой рубашки и кожи уже отчетливо пахло старостью.

Этот запах я хорошо помнил, и помнил тот момент, когда начал его замечать и сторониться. На втором курсе, прогуляв какие-то лекции, мы с одним жизнерадостным другом направились в ближайшее кино. Настроение было превосходное, лихорадила весна, предстоял веселый итальянский фильм, и лет нам было по восемнадцать. А усевшись в первый ряд с банкой пива, я, не смотря на развеселый треп, вдруг заскучал и заерзал от необъяснимого беспокойства. Не понимая, в чем дело, я, наконец, вскочил и обернулся – и увидел полный зал стариков. Ни единого свободного места, и ни единого молодого лица. В льготных билетах на дневной сенс было дело, в этом запахе, от которого я уже не мог отделаться, которого дети боятся до слез, а старики не чувствуют.

А главное, и самое обидное, что великим математиком Снигг не был. Великие математики, как ни печально, не ходят в разных носках, не подвержены клинической рассеяности, не обращаются к пионеру на «вы», как в старых советских фильмах. Великие математики четче, резче, жестче. И математика для них не все в жизни, они от нее успешно отдыхают на разных областях по-проще. Снигг так не мог, и великим не был. Он был хорошим малым, снисходительным педагогом, невезучим человеком. «Все неловкие души за несчастных всегда известны». И симпатия к нему все время перемешивалась со странным чувством вины.

И пришел такой день, когда обанкротившийся колледж закрывался. Съехались выпускники двадцатилетней давности, говорили ностальгические речи и скупали кружки и футболки с эмблемами. И у всех было щекочущее чувство обновления, и все студенты уже знали, куда они переведится, и у всех педагогов уже имелись предложения о работе в других местах – у всех, кроме него. Он не успел, не разослал писем, не хотел уезжать. Я представил, как он ходит своей размашистой походкой, припадая на правую ногу, мимо пустых корпусов, где тридцать лет понапрасну учил недорослей, как ветер мотает его неухоженную шевелюру, как, наконец, продав вдвое дешевле свой дом, он в последний раз хлопает зеленой дверью с искусственным венком из дубовых листьев, усаживается с ворчащей женой в обшарпанную машину, и уезжает прочь из этого опустевшего места, роднее которого ему уже не найти. Ах, как же так, милый Снигушка, как вышло, что прожил ты такую неприкаянную жизнь?

Я допил свой стакан единым махом и хотел было расплатился и навсегда расстался с нескладным Мареком и замечательной девушкой, нарисованной на стене, когда как сквозь сон услышал:

- А сам? – это оживился неприятный в оленях. – А ты какой? А ты с кем в какую машину? – господи, дался я ему!

- Так сам же сказал, я не жалостливый.

- Так и он не жалостливый. Он и не добрый даже толком. Расслабленный и неприкаяный. А ты любишь, когда тебе душу щемит, вот щемит, как ты любишь. Вообще все, что любишь – твое.

- Нет! Людей люблю, а находить не умею.

- Ты их любить любишь, бывших, кухонных гуру в треснутых очках. Так ведь любить у тебя никто не отнимает. Женщин может? – Полуобернулся к нарисованной. – Мало тебе ее?

Мне было не мало. Я заказал кофе и коньяк и, чувствуя себя глупее некуда, снова уставился на нее. Балкон, игрушечный троллейбус далеко внизу, вся ее моментальная ясность, и опущенные уголки губ, и острое чувство навсегда ушедшего счастья, тем острее, чем недоступнее. Не мало.

- Что у тебя за манера видеть все не так, как оно само видится! Ну какого ляда на себя смотреть со стороны, а на других изнутри, когда все нормальные люди делают строго наоборот? И делать даже ничего не надо, это же просто.

Молчу. Стою на балконе, поджимаю пальцы босых ног – для тепла. Ясность невыносимая. Из комнаты – нечеловеческая музыка, мучительная и прекрасная. Слушаешь – и все не зря, и есть на свете счастье, и умереть за него не жаль, и жить не в тягость. В самую душу падает, на самое дно. Дышит.

Картинка про боль

Tue, 22 Mar 2005 17:00:41 GMT

Способность переносить боль людьми ценится, вероятно в этом находит отражение их собственный страх перед ней. Известный факт: чтобы противостоять сильной боли нужно не бояться. Боль повергает в панику, возникает чувство, что от нее некуда деться, и этих случаях психика терят способность к сопротивлению. А на стороне страха масса мелких подробностей, обстоятельств и атрибутов боли, заставляющих думать только о ней. И когда становишься свидетелем чужой боли, подхватываешь из воздуха именно этот страх, сковывающий и разрушительный. Так устроена способность сострадать.

Воспаление среднего уха – заболевание пустяковое. Лечится за четыре дня любым антибиотиком, причем острая боль уходит почти сразу. Только не в советском детском учреждении. В пионерском лагере на берегу Черного моря меня с ним поместили в просторную палату и ежедневно шесть раз обкалывали каким-то допотопным пенницилином до полной невозможности присесть.

Моим соседом был некий Горик из Якутска, потешный парнишка на год старше меня, то есть лет четырнадцати, раскосый, но безо всякого акцента. Приехать из Якутска летом в Туапсе и переохладить ухо – на это требуется особая везучесть, и случай у него был потяжелее моего. Весь день он валялся на кровати в инкубаторской пижаме в уточку и читал книжки из больничной библиотеки – так мы называли две облезлые полки в коридоре. Книжки читал чертовски разные, то совсем уж детские народные сказки с угловатыми петухами на картинках, то, например, историю колонизации Индии, зеленую, потрепанную и явно интересную. Вообще я в том возрасте умел довольно точно определять достоинства книжки по обложке, и гориковские были вполне на уровне.

Однажды нас привели вместе на процедуру чистки уха. Она была не первая и не последняя, но, несомненно, самая мучительная. Был тесный кабинет со стулом для пациента придвинутым к крашеной стене и клечатой тахтой для ожидающих. Ожидающий на тахте пациента не видит, поскольку тот скрыт мощной спиной врача. Первым сел я.

Представьте длинный никелированый прут наподобие вязальной спицы. На его самый-самый кончик накручивают маленький злой комочек ваты. Потом эту спицу, секунду прицелившись, как шомпол в дуло, погружают в узкое горлышко коричневой склянки. Потом, повернув за подбородок твою голову впрофиль, вставляют в ухо сияющую воронку, и затем, точно так же прицелившись (самый страшный момент), загоняют это жало в самый мозг. От такой боли темнеет глазах, и весь ресурс организма мобилизуется на то, чтобы удержать ее напор, чтобы не порваться, не закричать, не впустит ее. Эта тонкая, как игла, проникающая истерика выворачивает тебе голову, достает до такого дна, до которго, кажется, не добраться более тупым предметом. И ладонью не схватишься, и даже лицом к ней не повернешься, и от этого охватывает острая беззащитность. Несколько раз ее вынимают, смачивают, пока ты ловишь воздух, комкаешь руки и стараешься не расслабиться, и снова протыкают самый эпицентр твоего существа.

Когда со мной закончили, я был настолько вымотан, что совершенно очевидно до палаты дойти не мог. Едва встав с пыточного стула и пройдя пару шагов, я, обливаясь потом и дрожа мелкой дробью, опустился на спасительные шерстяные клеточки тахты. Горик, напротив, поднялся с нее, как из окопа, и отважный и бледный удалился туда, в софиты, за крахмальную взрослую спину, и сразу вдруг бросилось в глаза, какого он маленького роста.

То, что с ним происходило, я не видел. Видел только его ноги в глупых вельветовых тапках. Все тогда носили шлепанцы или сандали, обычных комнатных советских тапок стеснялись. Такие точно были у моей бабки, старчески чистенькие, надеваемые аккуратно двумя руками за подъем и пятку. И Горик носил их так же, не запрыгивая в них на ходу и не затаптывая задник. Сейчас он сидел, сжавшись в презренный комочек, иногда резко шипя сквозь зубы, стиснув сухие колени, и одна багровая в рубцах тапочка косолапо наползала на другую. Весь его мир вертелся сейчас вокруг мизерной ватной шишечки, а тапочки ежились и жались друг к дружке сами по себе. И вот есть же масса вещей, которые ему небезразличны, но только я по-настоящему знал, насколько они сейчас не в помощь и не в радость. Ни индийские повстанцы из зеленой книжки, ни толстая добрая якутская мама, ни домашние тапки, винтом выгнутые об пол.

-- конец картинки

Мой роман

Tue, 15 Mar 2005 21:24:51 GMT

Книжки надо писать только честно. Набраться искренности, и задокументировать все как есть, иначе твоя писанина никуда не годится. О чем бы автор ни заводился, даже если ему десять лет, он, как известно, всегда пишет о себе. Ведь мадам Бовари – это я! По своему первому роману могу твердо сказать, что меня еще практически не было. Я ничего ни о чем не знал, и поэтому не было темы, родной, узнаваемой, которая так или иначе присутствует у всякого взрослого писателя. Не хватало колоссального множества обычных конечных сведений. Ибо проза - как женщина: любое умение увеличивает твои шансы. Не важно, водить самолет, говорить по-китайски или писать темперой. Важно найти убедительный ракурс, и еще важно, чтобы он был не один, тогда вместо плоских картинок появятся на свет объемные, манящие голограмки. Совокупно это называется интерес к жизни. Замена таланту.

Свой первый и единственный неоконченный роман я начал писать в третьем классе. Более мелкие литературные формы меня в то время не устраивали, не вызывали даже интереса. Я знал слово роман, но оно здесь не вполне подходит, поскольку на самом деле я писал «книгу». Эту книгу я живо себе представлял, в руке, на столе – мою. Ах, я знал про нее все, кроме содержания! Не пухлый подарочный фолиант, увесистый и мрачный, не брошюрку для чтения в метро, нет, небольшую умную книгу обычного формата в твердых абсолютно параллельных корочках. Я терпеть не мог вогнутые картонные книги, которые лежа топорщились и приоткрывались. Не устравали также глянцевые (пижонство), малоформатные (несерьезно), в матерчатом переплете (ретро), очень толстые (невозможно), и так далее. По всей видимости, я писал некую абсолютную книгу, ибо к ней не подходила ни одна точная деталь. У родителей был огромный книжный шкаф, вдвое выше и во много раз значительнее меня, но я не отыскал там ни одной книги вполне похожей на мою. Лучше других подходили Альфонс Доде и Бомарше. Последний, однако, мгновенно терял все набранные баллы, едва я раскрывал его и видел рваный текст пьесы, что для «книги» совершенно недопустимо. Также категорически отпадали собрания сочинений. При всей внушительности восьми черных в ряд Хемигуэев или четырнадцати крупно подписанных Джеков Лондонов нездорового сиреневого цвета, мне казалось это профанацией самой идеи книги, ибо в хорошей книге, по моему глубокому убеждению, заключен целый мир, а выстроить в ряд пять миров одного производства значило каждый из них безмерно удешевить.

Итак, я писал свою книгу, стараясь без нужды не касаться ее будущего светлого образа, чтобы он ненароком не вытерся. Писал в белой тетради в клетку из 48 листов, заляпанную и разломаченную. Писал дома, забившись в необычное место, на полу между креслом и торшером, между кроватью и письменным столом, или во дворе, сидя на бетонных плитах и ломая в теплых сумерках глаза. И никогда не писал за столом при свете лампы: слишком неподходящее, неукромное место для таинства. Я так отчетливо понял тогда, что это значит – играть в бога.

В писательстве главное писать, думая я по-началу, и таинство происходило легко. Я писал слово за словом, в нитку вытягивая события ровным и не вполне своим почерком. Иногда я сам не знал, чем закончится предложение, цветастый разбег которого клал на бумагу, не сомневаясь, не размышляя, ни подо что не подстраиваясь. Я придумывал персонажей, не зная, для чего – становилось скучно, я они появлялись. Мне хотелось, чтобы они были все разные, причудливые, небывалые, и я не знал удержу, громоздя их масштабы и свойства. Самим выбором темы (дело происходило в далеком будущем и касалось путешествий в иные миры) я, как мне казалось, освободился от любых ограничений, и намеревался нагло эксплуатировать эту безнаказанность, чтобы сделать книжку яркой и удивительной.

Постепенно, пришло разочарование: мои персонажи такое плоское разнообразие быстро съели. Чтобы быть удивительным, оказалось недостаточно быть очень большим, или очень ядовитым. Существо об одиннадцати глазах – ну что с ним поделаешь! Бедное, неприкаянное, нелепое, ну кому нужно, вообразите, ОДИННАДЦАТЬ глаз? В глубине души я понимал, что никому, и страдал от этого, и начинал им тяготиться, и в конце концов про него забывал. Оно просто больше не упоминались, пропадало без следа, тем более, что кроме одиннадцати злополучных глаз не было в нем ничего замечательного. Наугад палил из игрушечной двустволки несовершеннолетний автор, не обзавелся еще инструментами для нашаривания в темноте вещей нужных. Нечестная получалась книжка, и не потому, что нет и не может быть на свете существа в одиннадцать глаз, а потому, что мне самому оно было совершенно не нужно. Не о нем была моя книжка, а о чем же тогда?

Выходит, не пригодилать неоглядная свобода, надо было к чему-то привязаться, какую-то скрытую логичность сообщать персонажам и, увы, от чего-то отказываться. А что, скажите на милость, могло у меня остаться, откажись я от права городить нелепицы? Отступать моему авторству было некуда, и я бросил.

Длинная мемуарная история

Thu, 24 Feb 2005 23:32:11 GMT

Дело было в 1996, кажется, году в Нью-Йорке. Я пребывал тогда в подвешенном состоянии: весьма средненький курс наук в тамошнем университете я только что закончил, на следующую ступень образования покушаться не имел ни малейшего желания. Ни работы, ни собственно квартиры у меня не было, жил я в съемной комнате у одного итальянского стюарта с набриолиненной башкой и мерзким трусливым характером. Ото всех этих обстоятельств в организме царила какая-то непривычная легкость. У меня было полно времени, я размышлял о материях, прогуливался по воздушному квинсовскому кладбищу, слоняясь вдоль незримой границы на замке, и читал библиотечных «Бесов» под чужим абажуром.

Когда эмигрант размышляет о материях, это частенько превращается в разнородное муссирование его тоски по родине. Особую тоскливую ноту в эту тематику добавляют, почему-то, государственные праздники. Люди вообще любят ориентиры. Жить и жить изо дня в день неправильно они могут, но случись, не дай бог, новый год, и они сразу вспомнят с десяток прошлых новых годов, которые проходили сердечнее и веселее, выковырят из памяти тот единственный, когда были влюблены или имели особенно лихой успех, и сядут печалиться о невозвратно ушедших временах.

С другом Шурой мы сели печалиться в его его машине, когда, наигравшись в настольный теннис до такого состояния, что капает с ушей, купили себе по хот-догу и вспомнили, что скоро новый год, что чужое море бьется за кормой, в чужое небо пену волн швыряя, что и люди кругом сплошь чужие, что пить водку вдвоем и закусывать луковыми кольцами в такой день совсем уж не годится, что хорошо бы куда-нибудь уехать, да только вот никто нигде не ждет. И осенила его тогда счастливая мысль: ведь была, была у него заочная, по переписке, знакомая в городе Сент-Луис, штат Миссури! И в той же переписке вскользь поднимался вопрос с новым годом и высказывалось неосторожное приглашение! Тот факт, что нам там не очень обрадуются совершенно не смущал: необходимо было к кому-то ехать. Ибо есть колоссальная разница между ехать просто в Сент-Луис и ехать в Сент-Луис к кому-нибудь. Пусть человек этот из Сент-Луиса сто лет не нужен, пусть даже встреча не состоится вовсе, неважно: будет момент, когда ты, сев в длинный глянцевый автобус, хлебнешь пива и тронешься. «Еду в Сент-Луис к Маше» - и чувство щемящее дороги счастлив знакомо кому.

Был там же в Нью-Йорке у меня один знакомец, Олег, хороший такой питерец с чистым лицом и какой-то житейской правильностью. Вобщем Олег как Олег, чуть моложе нас, лет то есть девятнадцати, Бродского с Ричардом Бахом почитывал и по далекому своему Питеру изрядно маялся. В прошлой жизни он, помимо всего прочего, занимался айкидо. Не то что очень серьезно, но было это в то время, которое он сам сейчас квалифицировал как безусловно счастливое, поэтому и занятия приобретали непропорциональную в его глазах значимость. И вот узнал он как-то, что а Денвере, штат Колорадо, проводит несколько открытых уроков некий всемирный айкидошный авторитет, имя которого я, если и когда и знал, теперь забыл начисто. А пару дней спустя он, оказавшись случайно на 42-й улице, столь же случайно забрел в здание автобусного терминала Port Authority, и увидел, что через час отправляется автобус на Денвер. Надо сказать, что в Штатах куда угодно можно доехать на автобусе компании Grey Hound, поэтому нет ничего удивительного в том, что, позвонив из автомата изумленной маме и купив сэндвич с яйцом и бутылку Сэма Адамса, Олег вскоре рассекал ночь в западном направлении, имея впереди более двух суток езды до Денвера и в полной мере приняв на грудь могучее дорожное счастье.

Именно это с этим чувством и мы с Шурой загрузились в ночной транспорт Нью-Йорк – Чикаго, время пути 16 часов. Никода до этого я не ездил на такие расстояния на автобусе, и занятие это совершенно особенное. На автобусах так далеко ездят люди, у которых нет денег на самолет, в основном черные. Когда гасят свет, и за окном темень, и автобус летит уже который час, и фары встречных машин не дают заснуть (никогда не садитесь у левого окна, едучи в ночь!), кажется, что все эти молчащие или тихо беседующие люди между собой знакомы, так сильно объединяют дорога и темнота. В полусне теряешься, и уж совсем не с тобой все это просходит, когда в пять утра, потряхиваемый ознобом, выползаешь в предрассветную темень на остановке в чистом поле, где только макдоналдс, заправка и шоссе. И еще долгий путь замечателен тем, что успеваешь понять: ты уехал из одного места и скоро попадешь в другое.

И попали мы в место другое. Чикого мне сразу понравился, что-то в нем напоминало об Аль-Капоно и героях фильма «Однажды в Америке», той старой Америке, которая была мне куда симпатичнее нынешней, лишенной вкусов и запахов. Широчайшие тротуары, провинциальное малолюдие, старые высотки из бурого кирпича с черными зигзагами пожарных лесниц, между которыми ветер метет старые газеты – было в этом что-то вещественное, мужское, блюзовое. Целый день мы шлялись по городу, смеялись и мерзли: в Чикаго существенно холоднее зимой, чем в Нью-Йорке. В 7 вечера у городской библиотеки, громадиной красной уродины с немощной потугой на европу, нас должна была встретить Маша с подругами. В 7 часов вечера у этого архитектурного излишества был жуткий, по-настоящему зимний ветер. Усталость, недосып и отсутствие планов на ночлег также явно нервировали. Прождав до полдевятого, мы были вынуждены взглянуть правде в глаза: эти б...и сегодня не приедут. И даже как-то сразу отпустило. Не приедут! Мы, два кретина, приперлись черт-те откуда в холодных куртках и полтора часа даем дуба на сыром ветру с Мичигана в надежде встретиться с какими-то ненормальными девками, вероятно, страшными как смертный грех.

Во время дневных шатаний по городу я заприметил наподалеку от этого муниципального вместилища мудрости русский ресторан, в который мы мгновенно и направились. И сразу нас, продрогших и бесприютных, там отогрели. Черный, как вакса, официант в бордовой ливрее на ослепительно белых перчатках одну за другой приносил давно забытые, вызывающие сладостное ностальгическое подрагивание вещи: дымчатый штофчик водки, селедку в тонких колечках лука, не по-америкински наваристый борщ с чесночной пампушкой, пористые дышащие блины с икрой, вишневый штрудель и, наконец, чай из тонких стаканов в мельхиоровых подстаканниках. Было тепло, была крахмальная скатерть, мы пребывали в полнейшем душевном равновесии, и, о чем бы ни заговаривали мы, петербургскою ветхой салфеткой прикрывая от пятен колени, наши мнения счастливым образом совпадали.

Надо было, однако, устраиваться на ночлег. На автобусной станции висели адреса близлежащих отелей, и мы, справившись о наличии мест (о предусмотрительнось опытных путешественников!), направились в один из них. Что это был за отель! Он напоминал скорее проджект – дешевые бетонные коробки, муниципальное жилье для безработных. Мы были единственными белыми во всем здании, по коридорам слонялись звериные морды и от лифта шибала вонь специфического кукурузного варива. Портье за стойкой явно подторговывал травой, прямо под окном проходила линия метро, покрывало на моей койке изобиловало мрачноватыми пятнами, удобства находились в конце коридора, и принять душ почему-то расхотелось. Вобщем примерно так я по рассказам своих перепуганных родственников представлял себе южный Бронкс. Но час на дворе был поздний, окрыление от подстаканников прошло, навалилась усталость, и мы, не раздеваясь, не укрываясь, и вообще стараясь как можно меньше касаться предметов обстановки, залегли на ночлег, подперев дверь тумбочкой.

Назавтра было 31 декабря. После перезвона и выслушивания малоубедительных объяснения, было решено ехать в Сент-Луис. Все пять часов дороги мы строили разнородные прогнозы. Дело в том, что шурина знакомая была родом из Минска. Вообще так называемая русская эмиграция в Америке происходит в основном с юга россии, москвичи и питерцы скорее редкость, и это москвичам и питерцам очень досадно. Вроде бы должны быть все равно свои, все равно ближе, чем американцы, опять же по-русски говорят, ан нет. Нигде не чувствовал себя так безнадежно далеко от родины, как на Брайтон Бич, где по-русски говорят уже даже китайцы. Был как-то со мной такой случай. Я ехал на метро и слушал краем уха, как за спиной двое говорили по-русски. Русской речи в этом районе хватало, и ничего особенного они не говорили, так, обычный простецкий треп, только в какой-то момент стало мне от него на душе славно и спокойно. Долго не мог понять почему, тем более, что и не слушал я их вовсе, а книжку свою читал, а потом, когда уже вышел из вагона и обрывок другого русского разговора услышал, тогда понял. Московский выговор, аканье родимое! Эти два слесаря или шофера были явно из Москвы, домом потянуло от их скучной болтовни. Прошло уже много лет, я давно и прочно живу в Москве, а южный выговор по-прежнему скребет ухо, и понимаю, что несправедливо это, а ничего поделать не могу, мешает он мне.

К Минску отношение было неоднозначное. С одной стороны, это, конечно, не Москва, но, во-первых, все-таки крупный город, а не какой-нибудь Зажопинск-на-Днепре, а во-вторых, больше-то нас все равно никуда не звали, так что, как говорится, за неимением гербовой. Кроме того, Шуру отчасти примирял с Минском тот факт, что эта самая Маша, в забывчивости назвав его зайчиком, как-то упомянула вскользь и невзначай, что снялась по случаю в рекламе, что в наших глазах косвенно давало представление о ее внешних данных. Приезд в Сент-Луис внес кристальную ясность.

Без дальнейших преамбул хочу сообщить, что героиня нашего романа оказалась страшненькой низкорослой уроженкой славного города Бобруйска, что находится, конечно же, в Белоруссии, но от обещаного Минска километрах в 300, и через 5 минут было совершенно понятно, что отважная экспедиция вглубь американского континента в поисках родственной души потерпела крах. Справедливости ради надо сказать, что нас гостеприимно приютили в ее родительском доме, накормили, мрачных, ужином, чекнулись с нами ровно в полночь шампанским и в полпервого отправили спать. Запершись в отведенной комнате, мы, как могли, тихо, не включая свет, догнались из горлышка коньяком и улеглись в единственную кровать, накрывшись единственным одеялом. Настроение было препоганое, тоска взяла лютая по себе подобным, злоба какая-то на свои дурацкие ожидания и фантазии, на этот утомительный и бессмысленный вояж, на то, что назавтра уезжаем только вечером, а значит целый день проведем с этими неплохими, но совершенно нежеланными людьми. Еще было стыдное чувство вины оттого, что они к нам с дорогой душой, щедро и радушно, а мы к ним свысока, злобимся и плюемся, и сделать с этим ничего нельзя: слишком нелеп язык, на котором они говорят, слишком велик душевный дефицит, который они не погашают, и велико и обидно разочарование, в котором они не виноваты. С не менее паскудным чувством проснулся я поутру: начинался бездарный день, полный натяжек, вежливости и внутренних поеживаний. Огромный был соблазн сослаться на неожиданно вскрывшиеся обстоятельства и сделать ручкой прямо с утра. Почему мы так не сделали, я до сих пор не понимаю, то ли воспитание не позволило так невежливо поступить, то ли произошла одна из значительных и памятных случайностей.

Ибо неожиданно, как гром среди ясного неба, как цунами в кострюле, как лужа в пустыне... И, с другой стороны, совершенно естественно, как тоника после доминанты, как птичка после щелчка фотографа, подрабатывающего на фоне Пушкина... Вобщем, нормальным, обычным образом, вошла в комнату тоненькая рыжая девушка. И сразу что-то щелкнуло, как будто выключили нескончаемый гул, и осела, прояснилась душевная муть, и сама собой полилась человеческая речь, и каждое второе слово в ней звучало как пароль. Своя! - и так все было узнаваемо и давно забыто, что ни слова не помню я из того, что говорили, и остаток дня прошел как в тумане: и поездки по городу, и ледяное пиво, и обиженно поджатые губы бобруйских пионеров, - все мимо, только она, стройная и тоненькая, как пламячко. Мы сразу все друг про друга знали, и стоит ли говорить, что те же песни, книги и улицы были рассованы у нас по карманам, что те же ухмылки бродили по лицам, что масса ненужных слов произносилось просто так – удивиться, что слышат и понимают, и хотелось целовать обветренные руки и старенькие туфельки ее...

В состоянии острого очарования я покинул Сент-Луис вечером того яркого дня, и, таращась в темноту за окном, понял одну вещь: все действительно важное происходит случайно. В моей жизни так вот негаданно появился сюжет, нерв, без которого все было так бессмысленно и безрадостно. И если бы я ее с тех пор ни разу не увидел, я все равно написал бы рано или поздно эту историю. Потому что:

Не ищите сюжеты в комоде,
А ищите сюжеты в природе.
Без сюжета и прозы-то нет.
Ведь бывает, что все под рукою,
И идеи, и мысли рекою,
Даже деньги... Но нужен сюжет.

Petrof и Она

Tue, 15 Feb 2005 22:28:20 GMT

Я хорошо помню день, когда привез его к себе. Ранним зимним утром выгруженный из «Газели» на широких ремнях, он с минуту стоял у подъезда. Редкие хлопья мокрого снега медленно садились на его полированную крышку. Я мгновенно сметал их руковом рубашки, и на секунду за моей рукой оставался туманный след. Я был счастлив, то есть мне казалось, что теперь обязательно буду, а ведь это и есть счастье. А Петров стоял неподвижно, такой правильный, высокомерный, уязвимый.

Я отвел ему лучшее место в квартире, единственное место, где он мог находиться: не рядом с окном, не рядом с балконом, не рядом с батареей. Если бы в это была необходимость, я уступил бы ему свою кровать. Я привез его, и стал ждать, пока он освоится. Его нельзя было торопить и бессмысленно настраивать почти месяц после переезда. От волнения я иногда просыпался по ночам и, шлепая босяком по паркету, приходил к нему в комнату. Громоздясь непривычно в темноте, он медленно, беззвучно расстраивался. Двадцать тонн натяжения – и ни звука. Надо уметь молчать, и Петров умел лучше, чем я. Ему мучительно было привыкать к моей сухой квартире. Несколько раз я слышал слоистый фанерный треск и в ответ нестройный выдох струн. Этот звук доставлял мне физические страдания. Такое близкое счастье оказалось хрупким и неустойчивым.

Почти сразу его увидела Она. Я совсем не умел тогда играть и мог только проникновенно звучать одельные ноты. Привычка к гитаре заставляла слышать, как взъерошенный настройщиком войлочный носик молотка трогает струну. Звучало достойно, движения напоминали обстоятельные мазки плотной кистью. Прямо на клавишах стояли бокалы. Мы пили за него, за Петрова, и за то, чтобы он признал и принял меня.

Такие как ты вымирают, говорила она мне. А я и вправду был готов тогда если не к смерти, то по крайней мере к несчастьям, «и к мечте, и к нищите», жажда держать удары съедала заживо. Мне казалось тогда, что лишившись, например, ног, я обрел бы редкий шанс выплавить в себе что-то по-настоящему чистое, мучительное и прекрасное, и был благодарен ей за то, что это чувствовала. А у нее были изумительной формы руки, нервные и слегка порочные. Мне казалось, что кто-нибудь их должен непременно вылепить. Получилось бы занятно: в классической технике совершенно современные по звучанию руки. Петрову, однако, было на них наплевать.

Они переплелись, и я не всегда мог понять, о ком из них думаю. Перед обедом за мной заходил друг, и я молча глотал коричневый столбик коньяка, располагаясь за оверхедом как за стойкой. Потом мы шли обедать по мерзлым улицам, и он мечтал, что когда-нибудь бросит скучную холодную Москву и откроет частный отель в маленьком итальянском городке. Охристый домик с темнозелеными деревянными ставнями, увитый диким виноградом, кругом нестриженные пинии, шум моря, усатые итальянские бабушки в черных платьях. В первом этаже бар, во втором комнаты для гостей, в третьем для хозяев. Местный алкоголик, неторопливый, лет 50, с оливковым лицом, с самого утра за стойкой будет рассказывать одни и те же истории про свою службу наемником в Тунисе, или пересказывать фильмы своего детства. Перед глазами будут разворачиваться новеллы в духе Пиранделло. Хозяин местного книжного магазина будет заходить поболтать о Савинио, называя его в знак причастности не иначе как Кирико, о герметизме, о Лео Перуце, словом, обо всем на свете актуальном давным-давно. А зимой можно закрывать заведение большим фигурным ключом и на старой машине уезжать в близлежащие горы. О чем я думал, слушая все это и ежась от холода? О ней или о Петрове?

А еще было так. Апрель, субботнее утро, мы почти проснулись от жаркого света. На окнах не было занавесок, и солнце заполнило комнату целиком, как в той китайской сказке про трех сыновей и кто быстрее наполнит дворец. За окном воздух еще холодный, но в комнате душное лето. Сквозь сон женская спина в испарине, олененочьи лопатки, детские плечи, ложбинка талии, влажный сгиб колена. Потом она вся против света – стоя на подоконнике клеит скотчем на окно старые газеты, чтобы солнце не слепило. Просвечивают оранжевые фрагменты, тень ложится через лицо, и я сразу ухожу в какой-то мучительный сон. И снова они странным образом неразделимы, Петров и она. И оба окрашены как Рим, в породистые вариации желтого, в теплые изобильные тона, сдержанные и живые. Она говорила, что неважно, какой формы предметы, а только какого они цвета. И из моей жизни тогда начисто исчезла черно-белая эстетика, лаконичность рисунка, а появились цвета, в которые была окрашена музыка, и от этого остро хотелось жить.

Вскоре она ушла, а он остался.

Сортирное чтиво

Mon, 07 Feb 2005 22:12:47 GMT

В сортире я читал с детства. Собственно говоря, это началось даже раньше, чем у меня проявилось стойкое и самостоятельное желание читать. Ибо в сортире отчего дома не переводилась разнообразная литература. Здесь сменяли друг друга сборники еврейских и британских афоризмов, подкупали доступностью потрепанные "Новые миры" и "Юности", прославленные дирижеры вскидывали вдохновенные вихры на страницах "Музыкальной жизни", а безусловным лидером в те годы был представленный многочисленными номерами журнал "Химия и жизнь". Последний, кажется, попадал в "читальню" непосредственно из почтового ящика, еще храня неуютный, но в домашних условиях не страшный холодок зимнего подъезда.

Потом я подрос и стал иногда забредать туда с книжкой, которую в данный момент читал и с которой не желал расстаться ни даже на пять минут. Всегда плохая идея! Потому что чертовски неуютно, неудобно и вообще неправильно читать там длинную и увлекательную книгу. Сколько раз выползал я оттуда на затекших ногах, недоумевая, почему не сделал этого час назад.

В восьмом классе на уроке литературы нам преподали "Василия Теркина". Что у меня была за учительница! Крепче не было в мире гвоздей! Луженая сталинская натура, не знавшая сомнений, увесистый осколок эпохи, очень крепко преподававшая русский язык и превратившая литературу в историю классового противостояния. Ей богу, спасибо моему достославному родителю - не дал мне в том юном возрасте проникнуться неприязнью к печатному слову.

Ну так вот, о "Теркине". Недрогнувшей рукой был проведен анализ формы и стиля, и были они найдены подходящими, т.к. произведение а) написано простым, легким для восприятия языком и б) нарезано на короткие главки, связанные между собой только главным героем и общепатриотической направленностью. Таким образом, боец, читающий эту книжку в окопе, мог легко отвлечься от нее хоть на час, хоть на год, всякое на войне бывает, а впоследствии легко вернуться к чтению, врубившись с любого места и не потеряв нить, которой, собственно, нет. Еще не успела она, родимая, договорить, а у меня уже зашевелились еретические аналогии: ведь все это жизненно необходимые качества хорошей сортирной книжки. И не ошибся я тогда с выводами: около года лежал на почетном месте возле влажной батареи героический Твардовский, до сих пор частично застрявший у меня в голове. С тех пор многое прошло через мои руки и санузел, от лимериков Эдварда Лира с иллюстрациями автора до гениальной матерщины Юза Алешковского, но модель идеальной (по Платону) сортирной книжки со времен "Теркина" не поменялась.

Чтобы не дай бог не сложилось впечатление, что я отношусь к такому чтению свысока, приведу один совсем недавний пример. Прикупив по случаю сборник Хайяма, я, как водится, определил его в сортир. Сам бог велел: язык не запутанный, энергетика хорошая, сквозного чтения не требует, чего еще желать? И вот что обнаружил я у глубокоуважаемого Гийас ад-Дин Абу-Фахт Омара:

Мы уйдем без следа - ни имен, ни примет.

Этот мир простоит еще тысячу лет.

Нас и раньше тут не было - после не будет.

Ни ущерба, ни пользы от этого нет.

Написано в одиннадцатом веке. То есть тысяча лет, явная метафора, призванная обозначить вечность, уже почти прошла! Думал ли он, что она пройдет? Не головой, а вот на душу принять такой срок мог ли? И предполагал ли, что его изящный образ превратится в такой вульгарно очевиденный факт?

И сразу вспомнился Кафка, прочитанный тоже не в библиотеке конгресса, а грохочущих вагонах метро, сидя на резаном дермантине. Там герой беседут со странным таким ангелом, и ангел ему рассказывает, как умер один человек, и недостин он был рая, но и ада не заслуживал, и тогда помеслили его на дорогу по которой до рая топать миллион лет. Он-де поначалу махнул рукой на эту затею, лег на спину и пролежал тысячу лет, но потом ему наскучило, и он встал и пошел в рай. Тут герой, видимо, снисходительно улыбнулся такой бесполезной выходке, а ангел ответил, зря мол смеетесь, он ведь уже давно дошел.

Просто дело было очень давно!